Владимир и Владислав РЫШКОВЫ

The Russian Epicrises Story

ПЬЕСА

Выкупленный корпус бывшей психиатрической больницы, оставленный в прежнем виде. Одна из палат. Собрались хозяин-экстремал, его гости, шныряют прижившиеся здесь некоторые прежние обитатели. Кто из них кто – непонятно. Все одеты примерно одинаково, выглядят – тоже. Больные силятся выглядеть нормально, нормальные косят под идиотов. Яркий свет.

ОДИН (декламирует, обхватив голову руками).
О, как мне хочется понять:
Откуда я, откуда «ять»?!
ДРУГОЙ. Какая ять?
ОДИН. Не мажь сакрального!
ДРУГОЙ. Какого сакрального?
ТРЕТИЙ. Кажись, Алексей Григорьевич опять обоссался.
ОДИН. Слушай, нам когда в Куршевель отлетать?
ДРУГОЙ. Какой Куршевель?
ОДИН. Не втискиваешься в личину-то. Не догоняешь. Заладил… Дураком быть – это не всякому дано… Тут не научишься. Ты вот у профессионала спроси, похож ты или нет. (Подзывает Директора пятиэтажки.) Скажи, вот он похож?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Я — директор пятиэтажки…
ДРУГОЙ. Какой пятиэтажки?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю! Я – директор пятиэтажки и не позволю всяким выползням… (Отходит.)
ОДИН. Понял?! На них Бог почивает.
ДРУГОЙ. Какой Бог?
ТРЕТИЙ. Говорю, Алексей Григорьевич опять обоссамшись…

Входит медсестра.

МЕДСЕСТРА. На укольчики! На укольчики!
ДРУГОЙ. Какие укольчики?
МЕДСЕСТРА (без вызова). В жопу. If you please. (C хорошим произношением.)
ДРУГОЙ. В какую жопу, if you please? (С хорошим произношением.)
МЕДСЕСТРА (без вызова, только для наглядности задирает халатик, похлопывает себя по заду). Вот в подобную… If you please.

Все присутствующие внимательно смотрят на аппетитный зад.

ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (мутно). Не позволю…

Вбегает Математик со счётами.

МАТЕМАТИК (глядя на зад медсестры). Сколько будет от шестисот… (Бросает на счётах.) … Отнять себисот?
ОДИН. Вот это класс! Это годится…
ДРУГОЙ. Какой «себисот»?
МАТЕМАТИК (с огромным презрением). Какой?! Кабы знать… Кабы исчислить… (Нервно перебирает костяшки счётов, выбегает.)
ТРЕТИЙ (тихо). Алексей Григорьевич, вроде, опять… (Принюхивается.)
МЕДСЕСТРА. Укольчики в жопу, укольчики…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю…

За окнами слышатся звуки двигателей подъехавших тяжёлых джипов.

ОДИН (подмигивает медсестре). Parlez vous française? (Обращается к Другому.) Кажется, за нами прибыли. Пора лыжи вострить.
ДРУГОЙ. Какие лыжи?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю! Выползни! Из родных пенат лыжи навострили. Я – директор пятиэтажки…
ДРУГОЙ. Какой пятиэтажки?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Забыл, выползень! Пенаты забыл: распашонка, гаванна, поясняю для выползней – гальюн и ванна совместно – гэдээровский ковёр на стене, дует. Все вы выползли оттуда. Давно ль? А нынче лыжи навострили в заграничные куры. Выползни!
МЕДСЕСТРА (задумчиво). С ума схожу по Куршевелю.
ОДИН (с ехидцей). Давно? В смысле, с ума сходишь?
МЕДСЕСТРА (как бы очнувшись). Укольчики…

Вбегает математик со счётами, видит задумчивую медсестру, робко подкатывает к ней. Не знает, какое тёплое слово сказать.

МАТЕМАТИК. Вы… Вы, наверное, мало пьёте?..
ОДИН. Ха! Да уж не как Алексей Григорьевич. Это уж точно.
ТРЕТИЙ. Точно обоссался… (Принюхивается.)

За сценой раздаётся «The Opera is dead» в исполнении Н.Баскова. Входит Коля Майстерзингер.

МЕДСЕСТРА. Господи, Коля Майстерзингер! (Нервно треплет полу халатика.) На укол, может…
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Господа! Когда мы в Мадриде зажигали с Монсеррат…
ДРУГОЙ. Какой Монсеррат?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю! То, видишь, Алексей Григорьевич обоссытся, то этот… шансонье нас тут всех обсерат уже… Выползень…

Неожиданно один за другим начинают включаться мобильники с рингтонами из репертуара Н.Баскова. Некоторые – в дуэте с Т.Повалий. Звук их нарастает. За сценой врубаются потревоженные сигнализации джипов. Полная какофония.

МЕДСЕСТРА (затыкая уши). Mein Gott!
ДРУГОЙ. Was? Was?
ОДИН (восторженно). Эдакая шиза о`натюрель! Верю!
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Немедленно обесточить безобразие! Не позволю…
ОДИН (восхищённо). Верю!

Какофония постепенно стихает.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Господа! (Осматривается.) Какой миленький корпоративчик. Ну, давайте теперь вместо этой фигни я вам зараз, как говорит Тая, заспиваю…
ОДИН. Коля, пошёл на хер! Ты уже всем всю плешь пропел. Помолчи, морда рязанская! Ты за тридцать штук можешь хоть раз помолчать? Здесь благодать почивает.
ДРУГОЙ. Кто почивает?
ОДИН. Здесь Божьи люди, здесь Алексей Григорьевич … А ты – в калашный ряд со своей Монсеррат прёшься…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Так точно! Выползень.

К несколько обескураженному Коле подходит Третий, берёт его за руку.

ТРЕТИЙ. Понимаете, Коля, у нас тут Алексей Григорьевич обратно обоссался…
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (вновь встрепенувшись). Ах, он проказник. (Оглядевшись, подкатывает к медсестре.) Ну что, милая, раз такой концерт, может, укольчик поставим? Заморочимся? (Начинает снимать штаны. Медсестра оглядывает ряд аккуратно застеленных панцирных полуторок, снимает халатик, под которым, кроме джинсов, ничего нет, идет к дальней койке. Коля Майстерзингер без штанов следует за ней.)
ОДИН (с надрывом). О, как мне хочется понять:
Откуда я, откуда «ять»?

ДРУГОЙ (утвердительно, глядя вслед Медсестре). Какая ять!
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю плутократам мораль нарушать! Откуда повыползали, забыли? Выползни…
ОДИН (подходит к Директору пятиэтажки, обнимает его за плечи). Дорогой ты мой человек. Ну, выползли, выползли. Нажрались… Только вот куда далее ползти – неведомо…
МЕДСЕСТРА (из затемнённого угла игриво, придушённо). В Куршевель на укольчики!
ОДИН. Куршевель-Муршевель… Да что… Заездили его, засидели, как мухи. Закуршивел ваш Куршевель. А в Гонолулу лететь чуть не сутки. Сдохнешь от скуки. Рублёвка – пошло. О-ох, как пошло! (Горестно качает головой.) Ты пойми… (Обращается всё к тому же Директору пятиэтажки.) Я не пятиэтажки, я пять церквей в пяти сёлах забабахал. Другие со свечечкой идут до Бога, а я, думаю: храмин Ему понаставлю. Отмажусь… А страха Божьего всё нет. Нутра нет! Куда ползти… Нет… (Отходит от Директора пятиэтажки.) Здесь отдохнёшь только душой. Здесь русский дух. (Принюхивается.) Здесь Алексей Григорьевич ссал, тут…

Из затемнённого угла, куда удалились Коля Майстерзингер с Медсестрой, слышится негромкий голос, напевающий «Шарманку».

ОДИН. Колька! Ты там трахаешься или опять за своё? Ты можешь за тридцать штук денег заткнуть свою пасть рязанскую? Я ж тебя уже в дурдом засунул, чтоб добрые люди хоть один вечер от тебя отдохнули. Ну, выползень!

К нему подскакивает Директор пятиэтажки, солидаризируясь, указывает пальцем в затемнённый угол.

ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (тычет пальцем в угол). Выползни! Выползни!

Словно бы откликаясь на зов, из затемнения выходят Медсестра с Колей. Медсестра запахивает халатик. Коля застёгивает штаны.

МЕДСЕСТРА (мечтательно). А в Куршевеле сейчас рогалик с кофе подают.
ДРУГОЙ. Какой рогалик?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (делает от ширинки неприличный жест согнутой в локте рукой). Вот такой рогалик. Со сливками.
ОДИН. Коля, тебя как в приличной еврейской семье терпят?
ДРУГОЙ. Какой еврейской?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не наши выползни!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Как терпят? Как… Да вот за ваньку полового и держат…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Похож, выползень…
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. За трактирного. Тебе, зятёк, говорят, не на фортепьянах дома бацать, а на балалайке в базарный день. Мы тебя, мол, кошельным сделали…
ДРУГОЙ. Каким кошерным?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Кошельным. (Похлопывает себя карману.) У нас вся попса кошельная.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Выползни! Шарманщики!
ТРЕТИЙ (поводит носом). Ну, точно говорю, обоссался…

Входит Математик, что-то кидает на костяшках счётов, бормочет.

МАТЕМАТИК. Не поймёшь уже: кто тут кому Рабинович…
ДРУГОЙ. Какой Абрамович?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю! Не из нашей пятиэтажки.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Излюбленный прикол тестя: тебе, Николай, только ходить по-большому, а не петь в Большом. Ну, нажрусь… (Похлопывает обеими руками по внутренним карманам пиджака, вытаскивает из них три пачки долларов в банковской упаковке, бросает их на стол.)
МАТЕМАТИК (сильно оживляясь, подбегает к столу с деньгами). Сколько будет триста шестьдесят три миллиона?
МЕДСЕСТРА (изумлённо). Как это? Столько и будет.
МАТЕМАТИК (с сожалением). Бабий ум…
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Забирайте свои сребреники. Сами суёте, а сами… Я так посижу. (Садится на стул у стола.) Бесплатно.
ОДИН. Молодцом, Коля! На поправочку идёшь.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Духовно тут у вас. Душевный корпоративчик.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (гордо). А как же. Блюдём пятиэтажку.
ДРУГОЙ. Кто блядёт?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (закрывает лицо руками). Какого парня…
ТРЕТИЙ. Опять обоссался… Алексей Григорьевич…
МЕДСЕСТРА. Больные, на укольчики!
ОДИН. Брось, Коля. Ты-то хоть своей рязанской рожей да каким-никаким талантишком публику дерибанишь… (Подходит к математику.) А вот скажи, Гаусс ты наш шизокрылый, сколько будет «а» и «б» сидели на трубе?
МАТЕМАТИК (не задумываясь). Триста шестьдесят три миллиона! (Сочно щёлкает костяшками.)
ОДИН. Нет-с. Мелочишься по скромности своей беспримерной. Кто на трубе сидел, отсасывал миллиардами. Вот те самые «а» и «б» отсосали от главного члена…
ДРУГОЙ. Какого члена?
ОДИН. Главного транссибирского члена державы. (Смотрит на Математика.) Вот по твоему гамбургскому счёту триста шестьдесят три миллиарда и отсосали.
ДРУГОЙ. Как отсосали?
ОДИН (делает чмокающие звуки губами). А вот так! Как младенцы из бутылочки.
МАТЕМАТИК (восхищаясь свежей идеей). Сколько будет триста шестьдесят три миллиарда?
ОДИН (мрачно). До хера будет.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (достаёт блокнотик, карандаш, что-то чёркает). Выползни! Разберёмся…
ОДИН (с досадой). Разберётесь… Что у вас осталось-то: у мента пистолетик на боку, у училки – указочка, у докторишки – клизма. Сосать вам и сосать! Да вот соловья-разбойника рязанского по телеку слушать. (Смотрит на Колю Майстерзингера.)
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Да все же подгребают! Вон ту же клизму по-человечески поставить – сколько стоит? А номенклатура – вся кошельная.

Математик щёлкает счётами.

ОДИН. Тырят все. Служивые так вагонными нормами взятки гребут. Известное дело. Только всё это мелочишка. Они надстройку разносят, гадёныши. А труба, Коля, — это труба! Это базис. Слыхал про «позорный» бюджет России? Ещё царский. Главные ведь доходы от монопольки были. От ея! От водчонки. А при совке как карты легли? Тот же позорный бюджет: все менты, педагоги и докторишки на сорока градусах подогревались. Половина народного хозяйства на ней, горькой, держалась. А вот труба — это особенная, посконная статья: дармовое почти тепло для граждан, грошовые пятиэтажки…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (оживляясь). Я — директор пятиэтажки, и мы тут…
ДРУГОЙ (встревожено). Кто тут?
ОДИН. Вот что, сукин ты кот рязанский, отсосали! Как табуретку из-под ног висельника вышибли. А бюджетик-то нынешний препозорнейший. Архипозорнейший!..
ТРЕТИЙ (принюхивается у двери). Обоссался, как пить дать обоссался…
ОДИН (подходит к Директору пятиэтажки). А ты, сирота панельная, куда ж смотрел? Ну хоть бы указочкой из окошка тогда погрозили, хоть бы пистолетиком в воздух для острастки шмальнули… Мол, кончайте этот… минет. Или думали, что аки Святой Августин в пустыне через золото переступать будут?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Выползни!
ОДИН. Вот то-то что выползни… Страху-то Божьего нет.
ДРУГОЙ. Какого страху?
ОДИН. Божеского! (Оборачивается к Математику.) А знаешь, Лобачевский, сколько выйдет – от шестисот отнять «себисот»? (Математик напрягается.) От шестисот общих… (Математик бросает на счётах.)… отнять «себисот» кошельных… выйдет… (Общее напряжение.) …нуль! (Обращается к Директору пятиэтажки.) Занесите в протокол!
ДРУГОЙ. Какой нуль?
ОДИН. Круглый! Как дырка от бублика. Всё, что старательски наработали, от Ермака ещё, за сотни лет, всё в трубу вылетело. А нуль-то, — вот ведь в чём «ять» кроется, он для всех нуль! Дурдом-то общий. Вот чего не разумел!
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (чёркает что-то в блокнотике огрызком карандаша.) Разберёмся…
МЕДСЕСТРА (достаёт из кармана халата пилочку для ногтей). Больные, на педикюрчик!
ДРУГОЙ. Какой маникюрчик?
ОДИН (смотрит на свои ногти, дует на них, потряхивает кистями рук, будто суша лак). И вот бродят те выползни по бутикам от Чукотки до Британских морей, не знают, какой шмоткой свой срам прикрыть, каким лаком свои когти отпедикюрить. Нутра нет…

Звонит телефон, стоящий на тумбочке. Один берёт трубку.

ОДИН. Да?
В ТРУБКЕ. Алло! Это психиатрическая больница?
ОДИН. Да. Это гестапо.
ВТОРОЙ. Какое гестапо?
В ТРУБКЕ. Какое гестапо?..
ОДИН. Geheime Staatspolizei (C хорошим произношением.)
В ТРУБКЕ. Что, что?!
ОДИН. Государственная тайная полиция.
В ТРУБКЕ. Как это? (Пауза.) Дурдом какой-то…
ОДИН. А вы куда звоните?

Идут короткие гудки.

ТРЕТИЙ. Точно обоссался! Говорю – Алексей Григорьевич…
МЕДСЕСТРА (мечтательно). А в Куршевеле сейчас… (Начинает расстёгивать халатик.)
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю!

Медсестра вновь застёгивается.

ОДИН (машет рукой). Вот от того всё, Коля. От того. Храмы ставят, а страху Божеского нету! В этом – «ять».
ДРУГОЙ. Какая блядь?
ОДИН. Да любая! Отсосавшая! Вот чего не разумел… Храмы ставят, а там — не страх Божий. Там – комплексы. Тяжёлое детство там себя воздвигает, возвеличивает! Прёт вверх, ещё и маковкой золотой венчается. Вот он знает. (Кивает на Директора пятиэтажки.)
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Выползни!
ОДИН. Вот то-то. Выползли, гадёныши, а нутра-то нет. Рвут, сосут и не остановятся.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Да понимаю я. Не всё ж по корпоративчикам околачиваюсь. Большой – он ведь не потому… Я понимаю… Потому, что не кошельный. Там Кшесинская, Шаляпин…
ДРУГОЙ. Какой Майстерзингер?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (хмуро смотрит на Другого). Там Его Императорское Величество всея Руси Великой. Там… как это… Малой и Белой Руси…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не наши выползни!
ОДИН. А… всё одно. Разгородили империю на сектора, тынами из кизяка выгородили пятиэтажки и давай национально осознанно отсасывать. А весь хлам совковый обратно людишкам выплюнули. Плодитесь, мол, и размножайтесь! Всё одно… А подсоса-то из транссибирского члена нет. Гиблое дело. Вот в чём «ять».
ДРУГОЙ. Какая…
ОДИН. Важная, видать, буквица была в российской грамматике. Сакральная. Как исчезла, так всё и скособочилось…
МАТЕМАТИК (с блеском нового открытия в глазах). Сколько будет от «ять» отнять?
ТРЕТИЙ (громко, кликушески). Чую! (Принюхивается.) Алексей Григорьевич чую…
ОДИН. Да и базар не о церквах. Они, может, и намолятся добрыми людьми, может, выветрится смрад выползневых комплексов лет эдак через…
МАТЕМАТИК. Триста шестьдесят три миллиона…
ОДИН. А наши храмины Рублёво-долларовые? Там же не то, что Его Императорское… Там даже вот Алексей Григорьевич не ссал!!! (Волнуясь.)
МЕДСЕСТРА (нетерпеливо). Ну всё, больные. Вам нельзя волноваться. На укольчики и — в Куршевель.
ДРУГОЙ. Какой Куршевель?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Что тут у вас за фенечка такая?
ОДИН. В смысле?
КОЛЯ МАЙСТЕЗИНГЕР. Ну, какой-то… некто… Алексей. Что за косяк?
ОДИН (с энтузиазмом). …Григорьевич?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Ну, типа… Что-то тут всю дорогу отмачивает, попсуется.
ТРЕТИЙ. Точно! Говорю…
ОДИН. О! (Поднимает палец.) Наконец-то прозрел! Учуял главное. Фундаментальное!
КОЛЯ МАЙСТЕЗИНГЕР (принюхивается). Да что-то тут… как-то…
ОДИН. Не отмачивает, Коля. Мочится. Мочился, вернее.
ТРЕТИЙ. Ну, точно, точно? Я ж говорю – Алексей Григорьевич…
ОДИН. Молодцом, Коля! Видать, не насквозь ты ещё скошелился. Я почему тебя позвал… Ты должен прочувствовать. Ты же, морда рязанская, всё ж к высокому причастен. Должен узреть. Храм – может, дело и богоугодное. Только понтовое. Не нам их ставить. Ибо где понты, там страху Божьего нет. А тут…
ДРУГОЙ. Где – тут?
ОДИН. Тут, в богодельне, понтов нету, Коля.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Я — директор пятиэтажки…
ОДИН. Какие тут комплексы? Тут все блаженны, ибо их есть… Тут нутро есть, Коля!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (изумлённо). Купил? Дурдом купил?!
ОДИН. А что ж… Я пять храмов забабахал в отчинной губернии (Машет рукой.) А нынче кто скажет, мол, смирение паче гордыни? Фуечки. Нету гордыни. Я страх Божий почувствовал…вроде…
ВТОРОЙ (смотрит на часы, покачивает головой, про себя). Какой Куршевель?
МЕДCЕСТРА. Ну всё, я – на укольчик. (Ложится на ближайшую кровать.)
ОДИН. Вот какая «ять», Коля, получается.
МАТЕМАТИК. Сколько будет от «ять» отнять… (Щёлкает на счётах.)
ОДИН. И тут, главное, ещё какой артефакт! Без понтов, смиреннейший. В оригинале, увы, не сохранился, однако ж мы восстанавливаем по крохам. Любовно. Намаливаем как бы.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Выползням не дано!
ОДИН. А вот этому клиенту (кивает на Третьего) с тех пор и помстилось, что Алексей Григорьевич сам…
ТРЕТИЙ. Точно!..
МАТЕМАТИК (с энтузиазмом). Сколько будет «точно»?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (начинает нервничать). Вы толком можете?.. Ну, видал-видал… Всякое! Уж покрутился среди «великих и ужасных». Такое вытворяли! Но тут… Точно, дурдом!
ОДИН. Натурально! Самый что ни на есть. Не вопрос даже. В том-то и «ять», говорю же. Я думал, понимаешь, выползу (смотрит на Директора пятиэтажки), отпочкуюсь, храмин понастрою, успокоюсь. А ручки-то шаловливые у гадёнышей, заточены. Нет им покоя. Рвут и будут рвать. Никто не успокоился. Страху-то Божьего нету, нутра нет!..
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (оглядывается). Значит, петь мы не будем. Икру жопой жрать не будем. Рыгать на персидские ковры – тоже. Деньги я вернул… Так, я пошёл. (Направляется к двери.)
ДРУГОЙ. Куда пошёл?
МЕДСЕСТРА. Ты как-то по-английски…
ВТОРОЙ. Какой Абрамович?
ОДИН. Не туда, Коля. Там уже закрыто. Поздно ведь. Режим.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю режим нарушать!
ОДИН. Нам сюда, Коля. (Указывает на высокую и широкую двустворчатую дверь, находящуюся прямо по центру палаты и сцены.) Ты не спеши, не спеши. Ты разберись. Ты келью нашу посети. Приобщись, так сказать. Прошу! (Один идёт к двери, за ним — Коля Майстезингер и остальные. С кровати поднимается Медсестра.)
МЕДСЕСТРА. Больные, не расходитесь! (Тоже подходит к двери.)

Один толкает створки двери, они распахиваются. За ними – задник, на котором изображена дверь, рядом с нею – большой портрет А.Г. Стаханова в золотом багете. Общий вздох.

МЕДСЕСТРА. О, Господи! (Крестится.) Это ещё кто?
ДРУГОЙ. Кто это?
КОЛЯ МАЙСТЕЗИНГЕР. Это кто?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не признали, выползни!
ОДИН (выбрасывает вперёд руку). Позвольте рекомендовать: местный гуру, кавалер Золотой Звезды Алексей Григорьевич Стаханов.
МЕДСЕСТРА. Какой ещё Стаханов?
ДРУГОЙ. Какой Стаханов?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (начинает узнавать). Это ж…
ТРЕТИЙ. Точно, Алексей Григорьевич… (Принюхивается.)
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Это ж… (Поёт): «Вышел в степь донецкую парень молодой…» Дадим стране угля!
ОДИН. Молодцом, Коля! А ты говоришь — Монсеррат…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю обсерат!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (оживляясь, поёт). «Девушки пригожие, на…»
ОДИН (резко перебивая). …на коня похожие! Девушки пригожие, Коля, в соседнем кампусе дуру гнали. А тут серьёзные были люди. У кого – «белочка» (хлопает себя пальцем по горлу), у кого – «манечка». Вот эти хлопцы (кивает на Директора пятиэтажки, Математика, Третьего) – бойцы ещё того, Стахановского, призыва. Они тут лет по…
МАТЕМАТИК. Триста шестьдесят три миллиона!
ОДИН. Вот именно.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Я не понял… Интересно… Это ж (снова поёт): «Вышел в степь донецкую…».
ОДИН. Вышел, Коля, вышел. Весь вышел…
ТРЕТИЙ. Ну, точно! Обратно Алексей Григорьевич обоссался…
ОДИН (торжественно). Здесь, в этой палате (указывает на дверь) или, уместнее сказать, келье провёл свои последние дни любимец народа и номенклатурной публики, мастер отбойного молотка, всесоюзный кочегар Алексей Стаханов. Вот из этой кельи и отправился в свой (поднимает руки к потолку) последний забой.
ДРУГОЙ. Какой запой?
ОДИН. А вот отсюда, пожалуй, требуется поподробнее. Матёрый, скажу, забойщик! Вообрази, Коля, такой вот корпоративчик. Садится Алексей Григорьевич вечером за карты. Вместе с ним – три десятника с шахты. Солидные люди – у всех бороды лопатой, старой, ещё царской, закалки народ. У каждого возле правого сапога – четверть.
ДРУГОЙ. Какая четверть?
ОДИН. Ну, три литра, значит. Самогона.
МАТЕМАТИК (щёлкает на счётах). Будет шесть поллитровок, двенадцать чекушек и (снова щёлкает) тридцать мерзавчиков.
ОДИН. К утру – всё до капли. И, представь, без закуси! Может, разве пару огурцов солёных… Ибо жрать за картами – дело свинячье.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Передовик! Самородок…
ОДИН. Вот так они, рекорды-то, давались.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. А… а «дадим стране угля»?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Выползням не понять!
ОДИН. А с утра на свежую голову – «дадим стране!» А вечером – снова «на работу славную, на дела хорошие». Вот так и сгорел на работе. И заметь, Коля, в олигархи, в кошельные не рвался. Уж ему и звёздочку, и в промакадемию впихнули, и каждый день в газетах опписывали, и в кинохронике обыкранивали. Пиар гнали – попса обзавидуется. А он – нет! Берёт четверть – и к народу.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Общественник!
ОДИН. На промоушн, единственное, подсел: в президиуме покемарить, с молодёжью потусоваться. Всерьёз он всё тогда принимал. Близко к сердцу…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Новатор!
ВТОРОЙ. Какой новатор?
ТРЕТИЙ. Я ж говорю – обоссался!..
ОДИН. Тут у меня и документик есть. Вместе с больничкой сторговал. Им же по херу, лепилам… (Идёт к столу, все тянутся за ним.) История болезни. Не рядовая, заметь. (Берёт со стола толстую тетрадь.) Вот, так сказать, подлинный эпикриз. (Читает.) «Больной Стаханов А.Г. после ужина по обыкновению сидел у входной двери в парадном пиджаке, беседовал с больными». Вон там (показывает на правую дверь) по коридору, откуда ты входил, сидел Алексей Григорьевич в парадном пиджаке и пижамных брюках. Это он машину ждал на собрание ехать. Только никто уже машину за ним не присылал. Иногда, ребята рассказывают, приезжала из области молодая жена на зелёном «Москвиче». И в чистой рубашонке, незаправленной, Алексея Григорьевича под белы ручки выводили к жене два здоровенных санитара. А в палату молодую жену не допускали.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. А жену за что? В смысле, почему?
ОДИН. Отделение-то закрытое. Я ж говорю – для серьёзных людей. К тому же буйствовали некоторые. А главное – артефакт появился.
ВТОРОЙ. Какой артефакт?
ОДИН. Смиреннейший. Как понял Алексей Григорьевич, что его уже никуда не позовут, пошёл на последний рекорд.
ТРЕТИЙ. Точно обоссался… (Показывает рукой на дверь.)
ОДИН. Мимо утки на-гора выдавал! За год пол пропитался – хоть святых выноси. Мыли-то каждый день с хлоркой. Да куда! Алексей Григорьевич как молотком вбивал, пока весь бетон моча до основания не проела. А затем, будто отшельник, выполнивший свою схиму, отошёл. Больше для родины он ничего не мог…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Святой!
МЕДСЕСТРА (со слезой). Это печально… Печально. А, может, надо было укольчиков?
ОДИН. Да завалили его, как кабана, уколами! В него ж вон, как в Кольку, сколько вломили. Раскручивали. Фабрика звёзд…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Герой!
ОДИН. А он в дурочку ушёл. Завалили…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Выползни!
ОДИН. И такой дух святой пошёл от той кельи, что тут вот до сих пор на Алексея Григорьевича молятся.
ДРУГОЙ. Какой дух?
ТРЕТИЙ. Точно, обоссался…
ОДИН. Однако порушили артефакт. Как отошёл Алексей Григорьевич в последний забой…
ВТОРОЙ. Какой запой?
ОДИН. …приехали его старые кореша с крутых пластов и не гнущимися уже от виброболезни руками на старых молотках порушили весь цемент. И плакали…

Медсестра всхлипывает.

МАТЕМАТИК (обращается к Медсестре). Вы, наверное, мало пьёте? (Застенчиво перебирает костяшками счётов.)
ТРЕТИЙ (кликушески). Чую, Алексей Григорьевич…
ОДИН. Чуяли старые коногоны, что кончалась их песня…
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (поёт). «Вышел в степь донецкую…». Эта?
ОДИН. Не ори! Тогда уже чуяли, что, может, они ещё дадут стране угля, а она им скоро…
МАТЕМАТИК. Триста шестьдесят три миллиона!
ОДИН. Вышло их время. Кончалась старая гвардия…
ТРЕТИЙ. Обоссались… точно.
ОДИН. Теперь вот таких, как ты, Коля, зажигают. (Машет рукой.) Кому это нужно?.. Всё одно.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Выползни!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Я тут при чём? Я вон в Большом… (Поёт из арии Ленского.) Учился сколько…
ОДИН (с горечью). В Большом… Начинал-то в Большом, а кончишь тоже по-маленькому. Только и артефакта от тебя не останется. Больно крученые вы… Я пять церквей забабахал и ничего не понял. Не проняло. А тут враз оторопел. Нутро вывернуло. А ты разобрал? Я ж тебя не зря сюда заманил бабками-то.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Так ведь я думал: как всегда – на корпоративчик… икру жопой. Как-то нелепо…
ОДИН. Ты гляди, гляди. Историю болезни (похлопывает по тетради) вот почитай. Что было – то и будет. Вы звездите, звездите, да не забывайте. Вы понюхайте, чем это пахнет, когда вас за ниточки дёргают.

Третий принюхивается в сторону двери.

МЕДСЕСТРА. Укольчик?
ВТОРОЙ. Какой укольчик?

Медсестра похлопывает себя по заду, все напряжённо смотрят на Колю Майстерзингера.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (несколько затравленно). Почему? Я абсолютно… Я в принципе… Зачем?!
ОДИН (обнимает Колю Майстерзингера за плечи). Не тушуйся, Коля. Ты ж, морда рязанская, король тусовки, парень ещё молодой, только вышел в эту степь… донецкую. Тебя ещё покрутят, покрутят. Ты же как пластинка: будут гонять, пока не запилят. А уж потом – не обессудь, милости просим! Будем рады. Ладно. (Смотрит на часы.) Время, как говорится, не терпит. Хотя это ведь тоже брехня. Время всё терпит, всех терпит, оно – терпеливое.
МАТЕМАТИК (с энтузиазмом). Сколько будет триста шестьдесят пять… дней?
МЕДСЕСТРА. Как это?
ОДИН. Умный, мудрый question. Почти to be…
ДРУГОЙ. Какой or not to be?
ОДИН. В Куршевеле год – это одно. А в этой обители…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Я директор пятиэтажки…
МАТЕМАТИК. Триста шестьдесят три миллиона!
ОДИН. Умница, Пифагор! Теперь по-быстрому, время всё же поджимает, выдадим несколько апокрифов…
ДРУГОЙ. Каких апокрифов?
ОДИН. От дурдома. Тех, что не вошли в своё время в призывы…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. К 7 ноября!
ОДИН. Верно.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. К 1 мая!
ОДИН. Верно.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (завёлся). К… э-э… Новому году!
ОДИН. Неправильно.
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Прошу извинить.
ОДИН. Хорошо. С вас, голубчик, и начнём. Только, пожалуйста, всех прошу: с задором давайте, с огоньком, с эдаким, знаете, комсомольско-тусовочным звоном. По-боевому!
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (аффектированно). Выползший из пятиэтажки летать не может!
ОДИН. Мудро! (Оборачивается к Математику.) С вас.
МАТЕМАТИК (щёлкает на счётах, проговаривает напевно, на манер диакона). Блаженны, кто от шестисот себисот отымет, их есть царство…
ОДИН (перебивает). …подземное. Глубоко! (Оборачивается к третьему.) Ну-с.
ТРЕТИЙ. Дадим стране… (Принюхивается.)
МАТЕМАТИК (перебивая). …триста шестьдесят три миллиона!
ОДИН. Молодцы! (Оборачивается к Медсестре.) Вы, мадмуазель.
МЕДСЕСТРА (кокетливо). Кошки… не гавкают.
ОДИН. Хм… Гламурно. (Обращается к Другому.) Ты!
ДРУГОЙ. Кто?
ОДИН. Понятно. ( К Коле Майстерзингеру.) Тебе завершать, Коля. С кем вы, мастера культуры?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Я, в общем… Всегда… (С энтузиазмом.) Петь, так по-большому!
ОДИН. Бра-во! (Аплодирует, все поддерживают аплодисменты.) А теперь на этой, так сказать, ноте, без лишнего физдежа проследуем в келью, освежим артефакт. Воздадим должное. Продолжим новаторский почин. Прошу!

Все покидают сцену, дверь закрывается. Спустя несколько секунд слышится журчание ручейков, разбивающихся о цементный пол. Ещё через пару секунд в дверь влетает покрасневшая медсестра.

МЕДСЕСТРА (истерично). Идиоты! Ненормальные! Психи!

В незакрытую дверь молча входят двое молодых людей. Видимо, водителей. В руках они держат большие пакеты с брендом солидного супермаркета.

МЕДСЕСТРА (сразу же перестраиваясь, кокетливо.) На укольчики, мальчики?
ПЕРВЫЙ ВОДИТЕЛЬ. Нет, спасибо!
ВТОРОЙ ВОДИТЕЛЬ. Не сегодня, извините.

Молча ставят пакеты на пол, уходят. Возвращаются оживлённые обитатели.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР ( обращается к Одному). А что? Это как-то… свежо. Такой, ни хрена себе, корпоративчик, андерграунд. Рассказать кому…
ОДИН. Ну, видишь. А ты – Монтсеррат…
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Не позволю!
ОДИН (смотрит на пакеты). Всё, пора, граждане отдыхающие. Кому на Куршевель – становись!
ДРУГОЙ. Какой Куршевель?
ОДИН. Первый – пошёл! Долгие проводы — лишние бабки.

Лёгкое замешательство, все смотрят друг на друга. Наконец Математик подходит к столу, берёт в руки паспорт, пачку долларов, большим пальцем правой руки распушивает торец купюр.

МАТЕМАТИК. Сколько будет?.. (Задумчиво кладёт паспорт и деньги в карман куртки, засовывает счёты под мышку, идёт к двери уже несколько иной, более уверенной походкой. У двери оборачивается, произносит обличающе): Mene! Tekel! Fares!1 (Бросает счёты на пол, выходит.)
Все провожают его долгим взглядом.

ТРЕТИЙ. А… Алексей Григорьевич?
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ. Невыездной!
ТРЕТИЙ (скорбно покачивает головой, подходит к столу, берёт паспорт, пачку денег, нюхает её). Точно обоссались.

__________________________________
1 Сосчитано! Измерено! Предопределено!

Рассовывает деньги и паспорт по карманам штанов, оборачивается и твёрдой походкой, молча выходит за дверь. Все вновь провожают его взглядом.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (нервничая, пытается что-то спросить). А…а?.. (Недоумевающе показывает на дверь.)
ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (властно). Я! Я — директор пятиэтажки! И не позволю всяким выползням! (Подходит к шкафу, достаёт оттуда тирольскую шляпу, надевает её, затем идёт к столу, уверенно берёт последнюю пачку денег и паспорт. Оборачивается к оставшимся): До свидания, товарищи! Au revoir! (Приподнимает шляпу, идёт к двери, у двери вновь оборачивается.)

Начинает звучать песня Слуцкого «Калина красная» со слов «А над нами, а над нами только плачут журавли…».

ДИРЕКТОР ПЯТИЭТАЖКИ (печально). Вы тут, будьте любезны… Э-э, блюдите! (Уходит.)

Продолжает звучать припев песни «Калина красная, разлука долгая…». Свет становится тусклым. Немая сцена.

ДРУГОЙ (встаёт с корточек, растерянно разводит руками). Как это «блудите»? Кто тут приблудный?.. (Смотрит на Одного, опустив плечи, бредёт к кровати, ложится.)

Несколько поникший Один тоже подходит к кровати, тяжело падает на неё. Медсестра легко и грациозно ложится на постель. Коля Майстерзингер мечется в недоумении. Подходит к двери, выглядывает за неё, возвращается, снова подходит к двери, вновь возвращается. Озираясь, присаживается на кровать. Песня, стихая, умолкает.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Наверное, тоже прилягу. Что-то голова… кругом. Ну, видел-видел… (Ложится.)

Тишина. Слышится лишь бормотание Коли Майстерзингера.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Их есть …царство… Или не их? Кто тут кому уже Рабинович?

Десять секунд тишины.

ОДИН (обращается к Другому). Ну что, мудак, догавкался? «В какой Куршевель, в какой?..». Теперь дурики туда полетели.
ДРУГОЙ (лениво). А кому ж туда ехать? Кто в Куршевель нынче ездит?

Пять секунд тишины. Затем Один и Другой с радостными воплями вскакивают с кроватей, хлопают друг друга по ладоням, бросаются к пакетам, тащат их к столу. Свет становится вновь ярким. Медсестра тоже подходит к ним. Коля Майстерзингер присел на кровати и недоумённо таращится на происходящее.

ОДИН. Ну, поглядим, поглядим, что за фуршетик нам приготовили. (Достаёт из пакета чёрный хлеб.) О, чернушка! Здравствуй, земля целинная!
МЕДСЕСТРА. А в Куршевеле сейчас рыгалики (делает брезгливую мину) подают.
ВТОРОЙ (вытаскивает из пакета плавленый сырок). Верность традициям!
ОДИН (достаёт бутылку водки с подозрительной наклейкой). Вот оно – родное жмурыдло, наш родной позорный бюджет! (Целует бутылку.)

Раздаётся звонок мобильного.

ОДИН (вытаскивает трубку из кармана). Что? Да-да, родная. Мы уже в Шереметьеве, рейс объявили, скоро полетим…
ДРУГОЙ. Летите, голуби, летите!
ОДИН (в трубку). Да-да, всё в порядке… Сразу позвоню. (Подмигивает Другому.) Вроде оторвались. (Обращается к Коле Майстерзингеру.) Подтягивайся, Коля. Что ты сидишь там, как Алексей Григорьевич у входа.
ДРУГОЙ. Точно!

Коля Майстерзингер с некоторой опаской подходит к столу. Из пакетов достаются кабачковая икра, пучок зелёного лука, селёдка.

ОДИН (достаёт баночку чёрной икры). А это что? Просил же всякую дрянь, ширпотреб не брать! ( Обращается к Коле Майстерзингеру.) Будешь?

Коля Майстерзингер испуганно отстраняется.

МЕДСЕСТРА. У нас здесь по-простому, Коля, как прежде. Будто ничего не случилось.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (тревожно). А что… собственно… Что случилось?
ДРУГОЙ. Ну, перестройка…
МЕДСЕСТРА. Демократизация…
ОДИН. От члена транссибирского… отсосали…
ДРУГОЙ. Абрамович…
МЕДСЕСТРА. Владимир Владимирович…
ОДИН. Так, по мелочам, кое-что случилось. Ты не обращай внимания. Ты пой, ласточка, пой. (Разливает водку по пластмассовым стаканам, тоже извлечённым из пакета, поднимает стакан.) Ну что ж…
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (перебивая тост). Нет, ты скажи, что случилось? Что такого случилось?
ОДИН. Да ничего такого. Ты не волнуйся. Просто, как говорится, из огня да в полымя. Обычная рассейская забава. Из дурдома – в Куршевель.
ДРУГОЙ. Из Петербурга — в Москву.
МЕДСЕСТРА. Из пушки – на Луну.
ОДИН. Из пятиэтажки – во дворец. Обычное дело. (Вновь поднимает стакан.)
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (хватает его за руку). Погоди! А где этот… эти – из пятиэтажки? (Взрывается.) Где больные?! Кто больные?! У меня самого крыша едет!
ОДИН. Это ничего, Коля. Ты – в нужном месте.
ДРУГОЙ. В надёжных руках.
МЕДСЕСТРА. Тебе помогут.
ОДИН. А больные… Ты же слыхал… (Смотрит на часы.) Через часок будут в Куршевеле.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Больные? В Куршевеле?!
ДРУГОЙ. Коля, ну кто сегодня, сам посуди, туда полетит? Вот если б в Сент-Мориц или там Больцано…
ОДИН. Коля, ты невежлив. Не даёшь нам врезать. (Приподнимает руку со стаканом.) Мы ведь еле вырвались сюда душой отдохнуть. Все ведь думают… А насчёт наших пацанов не сомневайся. Мы просто ставим эксперимент, что называется, в чистом виде. Я ж говорю: из огня да в полымя, из дурдома – в Куршевель. Научный, грубо говоря, косяк. Ну, надо ж, наконец, понять, что происходит. Ты вот понимаешь?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Ни черта!
ОДИН. Вот видишь. (Делает жест в зал.) И никто не понимает по-настоящему. Потому мы здесь. (Указывает на пол палаты.) Изнутри как бы прощупываем.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Но ведь ненормальные, психи! Таможня, самолёт, граница. Как они туда… инфильтруются?
ОДИН. Никаких проблем.
ДРУГОЙ. Легко.
МЕДСЕСТРА. Отдохнут не хуже других. На саночках покатаются.
ОДИН. Это ещё во времена «ять» Антон Павлович писал, что в Москве полно психов. Нормального человека, мол, нужно днём с огнём и городовым искать. А сегодня? Были б бабки – будто родных примут. Ты как-то по-пацански спрашиваешь.

Коля Майстерзингер, задумавшись, опускает голову.

ОДИН. А теперь, наконец, тост. (Приподнимает стакан, в другой руке – ломоть чёрного хлеба.) Чтоб нас всех Алексей Григорьевич обоссал!

Все пьют, Коля Майстерзингер от неожиданности тоже пригубливает, кривится, на глаза наворачиваются слёзы. Судорожно ставит стакан на стол.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Какая гадость!
ОДИН (ласково, занюхивая хлебом). Жмурыдло!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Что вы пьёте? Что вы несёте? Зачем… Стаханову нас… всех?!
ОДИН. (Снова наливает). Ну что-то же делать надо.
ДРУГОЙ. Чтоб проснуться!
МЕДСЕСТРА. Встрепенуться!
ОДИН. Вот ты в курсе, что такое фильдекос?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Ну, слыхал вроде…
МЕДСЕСТРА. Это — бумажная пряжа типа шёлковой.
ОДИН. А фильдеперс?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Ну…
МЕДСЕСТРА. Это – фильдекос улучшенного качества.
ОДИН. Так вот, Коля. Мы живём нынче в эпоху фильдеперса. То бишь улучшенного, перестроенного, так сказать, фильдекоса. И служивые у нас – фильдеперсовые. А суть-то всё та же – фильдекосовая… И пятиэтажки – фильдекосовые…
ДРУГОЙ. И зарплаты…
МЕДСЕСТРА. И медицина…
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (обречённо). И попса.
ОДИН. Кто отсосал или кто у них в придурках ходит (косится на Колю Майстерзингера) – те в полном фильдеперсе. А копни глубже…
ДРУГОЙ. В глубинку.
МЕДСЕСТРА. Полный фильдекос!
ОДИН. Вот в чём «ять», Коля. Ну, возможно ли вот эдак? Вернее, лучше спросить – сколько ж можно свои комплексы о забор чесать? Вот отседова, из дурочки, оно всё просматривается, как в первые дни. Вкусили яблока червивого выползни от древа общего и не уймутся. Истеблишмент из себя показывают. Вон даже дурики уже от них в Куршевель сдёргивают.
МЕДСЕСТРА. На рогалики подсаживаются.
ДРУГОЙ. А мы – на их место.
ОДИН. Так и будет, так и пойдёт, пока то ли забором не придавит, то ли Алексей Григорьевич не обоссыт.
МЕДСЕСТРА. Владимир Владимирович… то ли…
ОДИН. Вот поднялся бы русский медведь…
ДРУГОЙ. Да как начал, как начал реветь!

Один, Другой и Медсестра становятся в позу медведя на задних лапах с поднятыми передними лапами и, рыча, надвигаются на Колю Майстерзингера. Тот пятится.

ОДИН. Да нет. Это мы в образ входили. Временно исполняли обязанности убывших. Не тушуйся!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Так не за себя! Ведь точно… Я сейчас, тут только меня пробило: а кто же у нас в самом деле при памяти, а кто – в Куршевель? Вот вы кто?
ОДИН. Сам думай. Тебе жить.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Ладно. А я? А все те – на корпоративчиках? А соседи? А…страшно подумать? А страна? Это ж мы так все в Куршевель… к чёртовой матери вылетим!
ОДИН. Можем.
ДРУГОЙ. Запросто.
МЕДСЕСТРА (тоном диктора). Объявляется посадка… к «чёртовой матери»!..
ОДИН (энергично). Только вряд ли! Не все, не все ещё тронулись, как лёд весной. Есть люди! Вспомни (к Коле Майстерзингеру), что сказал на прощание Директор пятиэтажки?
ДРУГОЙ. Блюдите!
ОДИН. Это ж он нам завещал: «Блюдите Россию». (Вытирает платком повлажневшие глаза.) Удивительные люди! Только непосильную, не по силёнкам ношу взвалили – париться здесь за всех. А Математик! Как он сказал: «Mene…»
ДРУГОЙ. Сосчитано.
ОДИН. «Tekel…»
МЕДСЕСТРА. Измерено…
ОДИН. «Fares», что значит предопределено. Одарённейший человек! Всё силится понять: как это от чужого можно отнять своё. Притом по закону. Однако тут и он ошибся. Это валтасарову царству было предопределено. Это, может, нашим бывшим «братским» fares наступит. А Россию, как известно, ни счесть, ни измерить не можно. Нету такого аршина! Она всё перемелет. Сроку только дай!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. А сроку сколько будет?
ОДИН. Так… В том-то и печаль: как считать? Математик же вопрошал: сколько будет в этой обители триста шестьдесят пять дней? Ты представляешь хоть?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Откуда?
ОДИН. Вот те ребята, что нынче к Куршевелю на пути, они знают срок, у них день за год числится, они давно всё поняли. А мы?
ДРУГОЙ. А вы?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. А мы?
ОДИН. А мы уже шестнадцать лет кромсаем Россию, как патологоанатом, который зачем-то зовётся косметическим хирургом, престарелую красотку. Утюжит её (ладонями растягивает кожу на своём лице) морщинистую кожу. А в результате имеем…
МЕДСЕСТРА (заинтересованно). Имеем?
ДРУГОЙ. И будем иметь?..
ОДИН. То, что всегда выходит из-под скальпеля косметического патологоанатома, то, о чём давно сказано: гробы повапленные!
МЕДСЕСТРА (испуганно трогает своё лицо). Боже сохрани!

Коля Майстерзингер крестится.

ОДИН. Да ладно бабы. У них, может, идея святая, от роду писанная – мужика подманить. Тут хоть хирург, хоть патологоанатом сгодится. А страна, великая, с такой физией латаной-перелатанной кого поманит, кого обманет? Тут не открестишься, церквами-новоделами не отвинтишься. (Крестится.) От «ять» начинать надо. (Решительно.) От начала. Вот где момент сингулярности, точка отсчёта.
ДРУГОЙ (вспоминая, цитирует Математика). «От «ять» отнять… сколько будет?»
ОДИН. Девяносто лет будет! Понял наконец? А вы думали, здесь дуру гонят, псих лепят? Тут (показывает на пол палаты) всё давно поняли. У них время было о нас подумать.
ДРУГОЙ. Выползнях!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (поражённо). Ну, попал! (Зачем-то хлопает себя по внутренним карманам пиджака.)
ОДИН. Всё, что прилипло, примазалось, загнило от «ять» — всё соскоблить до крови, до кости. Тогда заживёт! Россия всё перемелет, точка отсчёта только нужна. Сколько вождей попсовалось на Руси после «яти» — всех перемолола… А тусовка осталась. Та же, только отсосала, подмолодилась, перелицевалась. Слишком она мелкой фракции для мельницы истории. Нам нужно. Самим.
МЕДСЕСТРА. А русский медведь? «Как поднимется!» Когда?
ОДИН. Дайте сроку.
ДРУГОЙ. Какого сроку?
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (шёпотом). Третьего? (Зажимает рот ладонью.)
ОДИН. Кто знает, кому какой срок, если ты только не отсюда. (Показывает на пол палаты.) А в нашем дурдоме (указывает на дверь) всё спуталось. Знаю только, как сказано: «Дорожи временем, ибо дни лукавы». Не дорожили мы временем. Лукавы наши дни!
ДРУГОЙ (несколько насмешливо). Вы не скажете, который теперь час? Сколько времени?
ОДИН. Не трожь сакрального!
ДРУГОЙ. Какого сакраментального?
ОДИН. Не входишь в образ, не втискиваешься в личину. Говорил ведь уже тебе: дураком быть – не всякому дано. Ты вот у профессионалов спроси. (Провокационно указывает в зрительный зал.) Похож ты или нет? Ладно… (Смотрит на часы.) Подлетают наши уже. Пусть там на них посмотрят… В Куршевеле. На старых русских. Новых уже повидали. (Оборачивается к Коле Майстерзингеру.) Пора и нам закругляться. Ты, Коля, может, теперь, как говорится, отходняк исполнишь? На прощанье, как положено.
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. Сбацаю!
ОДИН. Только очень прошу, без этого… без Монсеррат… без фильдеперса.

Звучит запев песни Слуцкого «Калина красная» в исполнении как бы Коли Майстерзингера.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (поёт). «Я под утро рано встану…».
ОДИН. Молодец!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. «Мёрзлых ягод наберу…».
ОДИН. Давай, Коля!
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. «На душе сквозную рану…».
ОДИН. Шибче давай! (Начинает хлопать в такт. Остальные присоединяются к нему.)
КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР. «…крепкой ниткою зашью».
ОДИН (продолжает хлопать). Ты ещё в Большом споёшь! Давай!

Коля Майстерзингер заканчивает запев. Начинается припев, его исполняют все присутствующие на сцене, подходя к рампе и хлопая в такт. После окончания припева музыка обрывается, свет становится тусклым.

МЕДСЕСТРА. Всё, больные. На укольчики и спать.
ОДИН (бормочет). Какую песню испортила… (Однако послушно идёт к кровати и ложится.) О, как мне хочется понять…». (Засыпает.)
ДРУГОЙ (устраиваясь на соседней кровати, засыпая). Какая «ять»?..

Коля Майстерзингер мечется от кровати ко входной двери. Затем, наконец, укладывается.

КОЛЯ МАЙСТЕРЗИНГЕР (про себя). Нет, я пока, наверное, здесь полежу. Надо разобраться… По-большому…

Медсестра обходит больных, поправляет одеяла, затем снимает халатик, под которым ничего, кроме джинсов, нет, вешает его в шкаф, собирается уходить. Будто что-то вспомнив, оборачивается к залу, вновь, не застёгиваясь, надевает халатик, подходит к рампе.

МЕДСЕСТРА (устало, буднично). Господа! Корпоративный вечер в нашем дурдоме закончен. Всем – на укольчики и спать… If you please!

Занавес.

НЕОБХОДИМОЕ ПРИМЕЧАНИЕ
Алексей Григорьевич Стаханов закончил свои дни в Донецкой областной психоневрологической больнице в 1977 году. После кончины в его палате цементное основание пола удаляли отбойными молотками…