«…смерть детей с жестокой радостию вижу»

 

В честь открытия памятника Пушкину сказано было Достоевским веско: «Смирись, гордый человек!» Эти слова покрывал гром аплодисментов в зале Благородного собрания в Охотном ряду, а свежеявленный народу монумент, возвышаясь над ним на Тверском, стоял в июньском воздухе задумчив и кучеряв. Прекрасные мгновения, которые так пытался затормозить его германский коллега Иоганн Вольфганг Гёте, для Александра Сергеевича остановились уж давно.

    А тогда, на Чёрной речке, поэт стоял в свою излюбленную зимнюю пору, в генваре, с дурацким дуэльным пистолетиком против рока. И уловил в живот неизбывную боль. А за минуту до выстрела – лёгкий, по прежнему кучеряво-насмешливый и злой – взрывал пушистые бразды в снегу лаковыми штиблетами. Казалось, шёл к барьеру, а вышло – к Богу.

Вот зажёгся порох, вот выпорхнула пуля, и взорвалась боль. А ежели бы, к счастью, пуля прошла мимо? Увы, не в свинце дело. И рука, десница с тем пистолетом протянулась не из-за барьера, а очень, похоже, очень издалека.

Тотчас после трагедии император взял на личное попечение все долги пиита и аккуратно их погасил: «За жену и детей не беспокойся, они мои дети, и я буду пещись о них». Однако роковые «Твою погибель, смерть детей с жестокой радостию вижу» уже выпорхнули из-под пера, уже были зафиксированы и запротоколированы вечностью. И спустя 80 лет после Дантесовой пули адски заработали они во всю свою сокрушающую мощь, становясь жуткой явью.

«393435422935364926273…» — сии каббалистические, истинно дьявольские знаки – вольное шифрованное переложение Пушкинской строфы, пересланное из Екатеринбурга в Кремль летом 1918 года: ««Передайте Свердлову что все семейство постигла та же участь что и главу оффициално семия погибнет при эвакуации». Сбылось провидческое пожелание поэта – погибель династии, смерть детей.

Но даже силой всей своей гениальной фантазии он не мог себе представить, во что въяве обратятся его строки. Он не умел предвидеть глухой комнаты в подвале Ипатьевского дома, в которую обречённо вступали правнук того самовластителя, который так пещился о Пушкинских детях, его супруга Александра Федоровна и их дети Алексей, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. И жуткий шквальный огонь из загодя прочищенных и смазанных стволов наганов и маузеров, которые – не чета дуэльному пистолетику. И падали великие княжны, всё новые и новые пули отскакивали от брильянтов, вшитых в корсеты барышень, высекая светлую искру, пронзающую пороховой дым. Потом царских детей кромсали штыками, прикладами тяжёлых винтовок мозжили юные лица. Это были вовсе не сказки вечно дремотной старенькой Арины Родионовны. «Оффициално семия погибнет при эвакуации».

Не оттуда ли, не из Ипатьевского ли подвала, где лилась кровь малых сих, протянулась в прошлое безвестная, но жёсткая рука убийственного Дантеса, нёсшая огромную боль и горячечную смерть? Как знать…

«Твою погибель, смерть детей» – быть может, и апостольское провидение, «без боязни обличаху», но вот «с жестокой радостию» – это уж суета. И Александр Сергеевич ответил за неё, как и подобает поэту, достойно. Ведь пииты идут к барьеру не убивать – умирать. В ту пору поэты оставались поэтами, а цари – царями. А в нашу нет уже ни тех, ни других…